интернет-журнал о бизнесе, карьере и образовании
3 .. 5
  • Курсы ЦБ РФ
  • $ 65.31
  • 75.37
спецпроект
Vzmakh-30

Афиша

вторник, 11 августа

Журналисты отдают долги

Так получилось, что уже более десяти лет я готовлю для разных изданий материалы о ветеранах, узниках концлагерей, блокадниках, детях войны — обо всех свидетелях и жертвах Великой Отечественной. Каждая беседа длится не менее двух часов и носит не только и не столько информационный характер. Я прихожу как представитель конкретного издания — и при этом задаю вопросы и слушаю ответы от лица целого поколения. Нередко приходится доказывать, что это самое поколение достойно принесенных когда-то жертв. Но такой у нас, журналистов, способ отдать свой долг памяти.

Текст: Светлана Хаматова

За минувшие годы к крупным юбилеям и просто так практически каждого свидетеля Великой Отечественной опрашивали — хотя бы школьники, собственные внуки.

 

 

Обычно разговор ведется между двух констант — 22 июня и 9 мая. Непременно задают вопросы о том, где ветеран был в день начала войны и как праздновал ее окончание. Посередине могут быть вопросы «Было ли вам страшно?», «Вас ранило?», «А вы стреляли в фашистов?», «У вас есть медали?», «Что вы ели в блокаду?» (это от младших школьников). Старшеклассники, которые как раз изучают нашу противоречивую историю, интересуются, как их прадедушки и прабабушки относились к Сталину, верили ли в СССР и т. д.

За полчаса урока вполне можно уложиться.

Мои интервью, как правило, длятся не меньше двух часов. Рекорд — шесть, и мы записывали его в несколько приемов, потому что мой собеседник был очень слаб.

 

 

Алексей Дмитриевич Кичук родился в 1924-ом, участвовал в боях на Курской дуге, а после войны стал директором национальной школы в Хакасии. Человек заслуженный. Он говорил медленно и тихо, с паузами, во время которых слышалось его тяжелое дыхание… но образно: «Представьте, большая поляна, с одной стороны — мы, с другой — немцы, хорошо закрепились! Завязалась перестрелка. А мы ночью заряжали так: три-четыре обычных пули и одна трассирующая, которая светится в темноте. Так вот, густота огня была такая, что казалось, будто на уровне груди поляну накрыла светящаяся паутина. А ведь рядом с каждой трассирующей летали невидимые пули. Там голову высунешь — сразу десяток пуль словишь».

Вместе с каждым собеседником мы погружаемся в то самое, довоенное прошлое, когда даже звезды светили иначе. Чаще всего — в начало тридцатых годов, реже — в середину двадцатых, а иногда даже в «дореволюцию».

«Дореволюция» — это особенный период. Про отца — «царского кузнеца» мне рассказывают с гордостью. А вот если у собеседника мама воспитывалась в пансионе благородных девиц или отец служил настоятелем, то голос понижается и видно, что эти воспоминания чуть ли не впервые извлекаются на публику. Вначале это могло стоить жизни (тут следует драматическая вставка про то, как привыкали к новым именам, учились молчать, переезжали — и поражали окружающих знанием языков, манерами…), потом было просто не до того, а сейчас… «Внукам про это не интересно».

 

 

Редко кто из родившихся в двадцатые или тридцатые годы рассказывает про детство в достатке и спокойствии. Чаще всего это детство крестьянское, тяжелое, хотя и вольное — о нем говорят с улыбкой и гордостью. Это время, когда люди брали судьбу в свои руки.

Ольга Кузьминична Бойцова (в 19 лет она попадет на Калининский фронт медсестрой) описывает, как в 1926 году или около того ее отец взял топор и отправился в глухой лес, чтобы поставить там свой дом (как раз разрешили хуторную систему): «Приглядел место — только елки и сосняк кругом, а поднимешь голову — неба дыра. К 1928 году у нас был свой дом, и такой красивый! Отец все умел делать, и по дереву, и по металлу. И брата моего научил, так что когда тот поехал на заработки в город, его сразу взяли главным кузнецом».

Дети совершали свои подвиги — учились, для чего нужно было ходить за несколько километров в другую деревню. Каждый день, в любую погоду, пешком, через лес, в котором их подкарауливали совсем не сказочные звери С собой — разве что сухарик. Ни один из нас с вами не тянулся к знаниям так сильно, как то поколение.

 

 

Когда блокадница Анна Яковлевна Чистякова училась в пятом классе, она и еще несколько детей едва не стали жертвами волчьей стаи. Была зима, группа школьников, как обычно, шла за 5 километров на занятия… «Мы жгли свои тетрадки, а потом и книжки, по листочку, чтобы отпугнуть зверей. Бумага горела так быстро! Было так страшно! Хорошо, у мальчишек нашелся нож, мы распороли подкладку моей шубы, я доставала клочки ваты и поджигала. Вата дымила, наверное, это нас и спасло, дало добежать до человеческого жилья на расстояние крика… Мы были ни живы, ни мертвы…».

Город был не намного ласковее деревни, но комнаты в пресловутых коммуналках еще не стали «тесными», даже если в семье девять человек. Потому что перебирались туда, в том числе из подвалов.

После второго десятка таких историй начинает вырисовываться портрет поколения, которому было, что терять перед войной, но на потери категорически не согласного — слишком дорогой ценой все доставалось!

 

 

И ведь только начинали жить по-человечески! Кто постарше завел семью, отправил дочку в первый класс, а старшие школьники мечтали о высшем образовании, причем не обязательно таком, которое пригодится на заводе.

Ольга Афанасьевна Барболина, например, хотела стать оперной артисткой, посещала танцевальный кружок и хор во дворце пионеров имени Жданова. В блокаду ей пришлось выучиться на медсестру, разгружать баржи с дровами… «Я узнала, что значит слово „надо“. Когда просто надо — и все. Надо воды — и мы идем за ней к мосту Белинского. Там военные сделали нам лесенку. Надо дров — и мы идем разгружать огромную баржу там же. Бревна были такие тяжелые, что каждый носили вчетвером, перетаскивали через ограждения, потом распиливали. Нельзя было уйти домой, пока не сделаем все, а до этого еще требовалось сутки отдежурить».

В своих первых интервью я — от чистого сердца! — через раз использовала оборот «как в кино», пока не поняла, что с драмами того поколения не сравнятся никакие литературные сюжеты. Экранизировать можно было бы все подряд. Вот всего несколько примеров.

 

 

Партизану Ивану Александрову было то ли 17, то ли 18 лет, его отправили на разведку в родную деревню Киевец. Он увидел, что немцы согнали жителей в часовню, запрели и подожгли. Ему хватило выдержки дождаться, пока фашисты уедут — и выпустить людей.

Когда Вера Павловна Зайцева — в блокаду просто Верочка — впервые получила рабочую карточку, она сразу же побежала обрадовать маму. По дороге ей встретилась знакомая девочка, расспросила, что за радость, а потом предложила отовариться в «Метрополе». Вера согласилась. Знакомая взяла карточку, пообещала вынести еду — и больше не появлялась. Сами понимаете, что это означало в умирающем от голода городе…

Леонид Васильевич Веретельник вместе с другими жителями шахтерского поселка Марганец попал в оккупацию. Парня повезли в Освенцим… но в последний момент отправили работать на шахтах «Дубинская» и «Эмма». Он примкнул к сопротивлению, устроил побег товарищам, сбежал сам, взрывал мосты с партизанами, спас жизнь особисту и еще повоевал в Красной армии!

 

 

Комсорг Николай Михайлович Беляев — тот самый, который месте с двумя командирами решал, что именно Егорову и Кантарии доверят Знамя Победы, — на рейхстаге написал «Наша Лиза» в честь замученной партизанки Лизы Чайкиной. Он знал ее лично, они жили в одном районе, встречались на комсомольской конференции…

11-летний Юра Симонов и его мама встречали грустный новый 1942 -ой год в блокадном Ленинграде. Это была самая страшная зима, когда в голове не помещалось ни одной мысли, кроме как про хлеб. Чтобы отвлечься, достали елочные игрушки. Из ослабших от голода рук Юры выпала и раскололась его любимая игрушка — серебряный мальчик. Сколько горя — и сколько радости! Оказалось, под серебряной фольгой — шоколад!

Люди в жизни, без пафоса и речей, совершали подвиги. С ними случалось страшное, непереносимое — а они выживали! Судьба сводила близких на часы, на минуты, а потом разлучала навсегда. А еще, когда надежды уже не оставалось никакой и ни на что… происходило чудо.

 

 

И ведь важно, КАК это все рассказывается. Некоторые будничные замечания блокадников просто заставляют волосы зашевелиться на голове. Например, про то, что за крапивой (ее ели) ходили на кладбище — там она лучше росла.

И поверьте, невозможно вынести, когда перед вами, как ребенок горько, плачет пожилая женщина. Ей было восемь лет, она уже очень долго голодала и взяла у соседей по коммунальной квартире картофельный очисток из супа… Всего одну чешуечку… И этого отчаянного, ужасного воровства стыдилась всю свою жизнь.

При этом нужно понимать, что 9 мая 1945-го все не заканчивается! Нельзя просто так взять и перескочить 70 лет и написать про правнуков, которые благодарны за мирное небо. Раз сейчас кто-то берет на себя смелость сомневаться, не зря ли были такие жертвы, конечно, хочется узнать, как сложилась жизнь в послевоенные годы? Удалось ли воссоединиться с семьей? Вернуться в родной Ленинград? Построить отложенную карьеру археолога?

 

 

В этой части интервью нужно действовать максимально деликатно, потому что невинные вопросы насчет образования, работы, личной жизни, детей могут вызвать боль. Кто-то до сих пор переживает из-за того, что кроме школы нигде учиться не довелось. Кому-то муж запретил работать, а хотелось… У многих женщин из МПВО, например, нет детей — надорвались в блокаду: вагонетки разгружали, лес валили, завалы разбирали, трупы в мерзлую землю закапывали — в 18-то лет!

Но про «послевойны» ветераны рады поговорить и удивляются, когда их об этом спрашивают. Не привыкли ко вниманию. Как будто они не полнокровные люди, а лишь пешки, которым поставили задачу «выжить и победить», а после все, в коробку.

А ведь кто-то, вернувшись с фронта, отправился в экспедицию и нашел кимберлитовые трубки (алмазы! алмазы!), кто-то стал работать на космос, проектировать заводы, строить электростанции в Китае — или шить на заказ свадебные платья, как Ксения Ивановна Ляпина, которая отметила уже сотый свой юбилей.

 

 

И вот об этом услышать и написать не менее важно, чем о крапиве с кладбища. Иначе зачем было вот это вот все?

P. S. Каждый журналист мечтает написать Большую Книгу. Когда-нибудь я соберу эти интервью воедино и сделаю сборник. Потому что эти истории должны звучать. Потому что после понимаешь о жизни немного больше. Потому что я сама становилась лучше, пока их записывала, расшифровывала и выстраивала в текст, ограниченный газетной полосой. У меня уже есть заглавная история — Анны Ивановны Кулик, к которой нужно нарисовать обложку. Вот она. Юная радистка вместе с родной разведротой возвращается в Ленинград из Румынии берегом Дуная. Лето сорок пятого, сады полны фруктов, местные жители встречают цветами и вином. Анна влюблена в разведчика и еще не знает, что они поженятся и проживут душа в душу целых полвека…

Следить за комментариями этой записи   
Войдите с помощью или , чтобы оставить комментарий

Свежие статьи

Сравнение фотовозможностей: iPhone 11 против Galaxy S20

Сравнение фотовозможностей: iPhone 11 против Galaxy S20

Два базовых флагмана, которые стоят примерно одинаково. Они прямые конкуренты, так что сегодня мы сравним эти две модели и решим, какой аппарат круче и почему.

4 июня 2020 0 71
В поисках миллионов

В поисках миллионов

Как грамотно привлечь инвестиции в стартап?

15 января 2020 0 257
Позывные резидента

Позывные резидента

Как финтех-стартапу стать своим в «Сколково» (Москва), Level39 (Лондон) и Cyberport (Гонконг).

8 января 2020 0 281